В 1998 году в северной части штата Аризона разбился грузовик, перевозивший девять тысяч пластиковых глаз для игрушечных медведей, водитель уверял, что следовал указаниям навигатора, хотя навигаторов тогда почти не было, а тот, который был у него, представлял собой жену по имени Марлен, сидевшую рядом с картой на коленях и повторявшую, что он пропустил поворот еще сорок миль назад, но водитель не верил ей, потому что вера в жену после шестнадцати лет брака становится сложным философским вопросом, особенно когда жена права, и в результате грузовик съехал с дороги, перевернулся, пластиковые глаза рассыпались по склону. И вот несколько следующих лет туристы находили их в траве, под камнями, в птичьих гнездах, внутри пустых бутылок, одна женщина обнаружила голубой глаз в подошве ботинка и решила, что вселенная следит за ней, хотя вселенная, насколько нам известно, в тот день следила за другим грузовиком, который вез замороженную кукурузу и благополучно прибыл в пункт назначения, потому что трагедии вообще распределяются несправедливо, одним достается девять тысяч глаз на горном склоне, другим — кукуруза, третьим — человек, которого они знают с детства, любят почти всю жизнь, однажды вытаскивают из собственной крови, а потом обнаруживают, что он прекрасно помнит, как в детстве они похоронили лягушку в спичечном коробке, но не помнит ни одного вечера, когда просыпался рядом с ними; это, конечно, пока никак не относится к Томасу Ригелю, кроме того, что один из пластиковых глаз он действительно нашел в одиннадцать лет, когда они с Китом полезли туда, где склон становился слишком крутым.

Этот глаз он потом подкладывал Киту в карманы, а Кит подкладывал его в карманы Томасу, и, как Томасу кажется, именно этот стеклянный глаз защищал его от смерти, каждого из будущих Томасов, который пережил вылазку, но после ранения никто уже не был уверен, сколько будущих Томасов осталось впереди и который из них имеет право владеть найденным глазом.

Томас и Кит познакомились в возрасте, когда люди еще не знакомятся, просто однажды оказываются рядом и затем ведут себя так, будто так было всегда, как две трещины на одной стене, каждая появилась по собственной причине, но спустя годы уже невозможно сказать, где заканчивается одна и начинается другая; Кит был мальчиком, который сначала прыгал, потом смотрел, куда прыгнул, Томас сначала смотрел, потом рассчитывал, стоит ли прыгать, а затем все равно прыгал следом, потому что некоторые виды осторожности существуют исключительно для того, чтобы человек точнее понимал, насколько плохое решение он сейчас принимает, и Томас с детства обладал редким талантом осознавать последствия непосредственно перед тем, как добровольно в них войти.

Кит много молчал, очень много молчал, и до Кита Томас думал, что это он самый молчаливый ребенок на свете. В детстве это считали застенчивостью, в юности обозвали угрюмостью, в армии нарекли самообладанием, а позже все путали с загадочностью, хотя на самом деле он просто очень долго подбирал точные слова и часто обнаруживал, что к моменту их готовности разговор уже закончился. Кит подбирал слова точнее, стремительнее и яснее, и Томас иногда не понимал, как этот молчаливый мальчишка стал таким болтуном, но хотел его [слушать]. У Кита были очень синие глаза.

У жизни Томаса было много точек, где-то в каждой из них был Кит, потому что даже когда его не было он все равно был, он был где-то рядом, когда Томас впервые подрался, когда ему разбили нос, когда Томас разбил кому-то нос, когда он впервые подрался с Китом, когда он понял, что не хочет бить его так же, как всех остальных, а может, хочет ударить его сильнее всех прочих. Иногда Томасу снился синий, бесконечный синий цвет.

Они так долго были рядом, что никто из них не заметил момента, когда детское «мы» стало взрослым «мы», которое приходилось прятать, защищать, отрицать или хотя бы не произносить слишком громко рядом с другими. Если закрыть глаза, смотря на солнце, то синий становился ярче.

Томаса нашли не сразу и не целиком, он был под фрагментом стены, на плече канавку прочертил осколок, кровь из раны на боку пропитала одежду и землю, голова была неестественно запрокинута, лицо покрыто пылью, один глаз не реагировал из-за травмы вокруг орбиты, дыхание стало настолько редким и поверхностным, что в хаосе его не увидели, и пульс не дошел через перчатку к Калебу, Джейкобу или Эзре. У Томаса кто-то забрал брелок, и он даже не понял после, зачем, кому понадобился его брелок, висевший на рюкзаке? Но ему дали другой, похожий на бирку. Но он никого не винил. Никто не был жесток, никто не хотел оставить его умирать, просто помещение продолжало осыпаться, раненых было слишком много, связь с эвакуацией почти исчезла, и в течение примерно сорока минут Томаса считали погибшим, сначала на месте, затем на временной площадке под брезентом, куда переносили тех, кого не могли эвакуировать первыми.

Он не воскрес в медицинском смысле, потому что сердце, вероятно, не останавливалось полностью, но для всех людей вокруг разница уже перестала существовать. Сначала Томас сделал один судорожный вдох, который никто не услышал под генератором, затем второй, при котором кровь сдвинулась в горле и вызвала кашель, потом рука, лежавшая под краем термопокрывала, согнулась так медленно, что санитар решил, будто ткань шевельнул ветер, и только когда Томас попытался перевернуться, потому что ему невыносимо захотелось имбирного лимонада, который он ненавидел, медик рядом вздрогнул.

Его тело не поднялось во весь рост и не совершило ничего героического, легкие глотнули пыль, он снова закашлялся, дернул рукой, а затем потерял сознание, но этого было достаточно, чтобы рядом внезапно началось то особое движение людей, когда ошибка еще не осознана, но двигаться уже надо, и проклятый генератор загудел громче. Что было бы, загуди он громче минуты на две раньше?

Что такое память?

У памяти есть сезоны, есть знание, что арбузы вкуснее в августе, а еще есть синий. Томас все еще видит синий во сне, у Томаса новый синий брелок на рюкзаке, но он понятия не имеет, что за пластиковый глаз как-то раз вручил ему Кит. Это же глупость. Томас помнил Кита мальчиком с ободранными коленями, помнил украденные спички, но не помнил...

Боже, как же много он не помнил.

Он не помнил: его нелюбовь к зеленому перцу, и то, что он подарил ему фонарик, и что не нужно выбрасывать его вещи, даже если они очень плохи, и то, что Кит не любит немое кино, и его любимый вкус химозных электролитов, и то, что у него синие глаза, он не видит его синих глаз, они больше не попадают в его поле зрения, они стерты и исчезли. Они как у всех.

И пароль, который состоит из какой-то даты, явно же даты, но Томас не понимает, какой, и ему пришлось завести новый аккаунт.

Вещи способны пережить свое назначение, глаз может продолжать смотреть без лица, рука — искать другую руку без воспоминания, человек — любить без знания.

Потому что смерть Томаса длилась сорок минут, а возвращение, возможно, займет всю оставшуюся жизнь.