Я часто задумываюсь о том, что моя жизнь — это просто очень затянувшаяся попытка сбежать. Не из города и не от людей, а от какого-то конкретного чувства, которое намертво въелось под кожу еще в детстве. Постоянно. Иногда во время стримов, иногда пока часами пялюсь в монитор, перебирая строчки кода, а иногда — лежа ночью в дешевой съемной квартире, где гудит старый холодильник и соседи за стенкой трахаются так громко, будто пытаются друг друга убить. Самое дерьмовое в таких мыслях — они никогда не приходят вовремя. Не тогда, когда ты один и готов в них копаться. Нет. Они лезут именно в тот момент, когда ты улыбаешься в камеру, строишь из себя самоуверенного красавчика и делаешь вид, будто у тебя все под контролем, хотя никакого контроля у тебя нет уже очень давно.

Родился в дыре под названием Крэдл Крик. Отец был из тех ублюдков, которых окружающие считают строгим мужиком. Громкий голос, тяжелые шаги по дому, вечное напряжение в воздухе еще до того, как он откроет рот. На публике — идеальный семьянин, а дома тиран, который бьет жену и детей так буднично, будто это обычная часть семейной жизни. А мать… Она мастерски умела смотреть мимо. Будто синяков нет, будто криков нет. Будто старший сын не сбежал из дома в семнадцать. Мне тогда было четырнадцать, а младшему брату — десять. И знаете, что самое смешное? Когда старший брат сбежал, мы злились не на отца. Не на то, что он избивал брата до полуобморочного состояния. Мы злились на брата. Потому что он смог уйти, а нас бросил.

После его побега отец будто взбесился окончательно. Я довольно быстро понял простую вещь — либо однажды я тоже сбегу, либо сдохну в этом доме в один из его пьяных вечеров. Так что в шестнадцать я начал готовиться. Деньги, маршруты, варианты где можно переночевать. Кому можно соврать. Что украсть. Что продать. Как вывести младшего так, чтобы отец ничего не заметил. Удивительно, насколько взрослым становится человек, когда понимает, что помощи не будет. План казался идеальным. По крайней мере мне тогда так казалось. Только было одно “но” — в день нашего побега отец решил вернуться домой раньше. Помню только его крик, запах перегара и то, как мелкий вцепился мне в рукав так сильно, будто пальцы сейчас кожу порвут. Отец орал, что убьет нас, что мы никуда не пойдем и что мы его собственность. Смешно. Я даже не заметил, как в моей руке оказался нож. Не помню сам момент удара. Только кровь. И собственное дыхание — рваное, бешеное, как у загнанной собаки. Он не сдох. К сожалению. Но это дало нам фору, и мы сбежали.

Какое-то время прятались у друзей, в мотелях, в каких-то грязных квартирах, где воняло сигаретами и плесенью. Я тогда впервые понял, насколько мир огромный и насколько тебе в нем не рады, если у тебя нет денег. Позже, конечно же отец нас нашел. Младшего он забрал, а мне удалось уйти. Возвращаться за ним я побоялся, но пообещал себе что обязательно заберу его позже…

С тех пор я остался один, сам по себе. Я пользовался своей смазливой мордашкой и был одним из тех парней, которым охотнее улыбаются бармены, кассирши и случайные прохожие. Флиртовал, врал, очаровывал, улыбался, выбивал скидки, бесплатные ночевки, чужую жалость и чужой интерес. В какой-то момент я увлекся стримингом, играл в любимые игры. Сначала это было просто способом не сдохнуть от скуки и заработать хоть какие-то деньги. Оказалось, что интернет очень любит красивых мальчиков с подвешенным языком и уставшими глазами. Кто бы мог подумать.

Комментарии становились все грязнее, донаты — больше. А я… я был слишком уставшим, чтобы строить из себя святого. Так в моей жизни появился онлифанс. Потом приватные трансляции, фотки и вещи, о которых я раньше даже не думал всерьез. Меня это долго не смущало. Правда. Подписчики? Пожалуйста. Мужчины? Женщины? Да ради бога. Деньги не спрашивают, кто на тебя смотрит. Деньги просто приходят, и ты можешь купить себе нормальную технику, хорошую одежду, кресло, в котором не разваливается спина, новые комплектующие для компа, игры, подписки, еду не из самого дешевого отдела. Удивительно, как быстро мораль превращается в дизайнерскую куртку, если до этого ты носил одну и ту же старую толстовку три года. Проблема в том, что чем больше меня хотели, тем меньше я понимал, кто из этого “меня” настоящий. Парень с идеальным светом? Стример, который не закрывает рот? Красивый идиот, который зарабатывает на чужом желании? Или тот, кто в три ночи сидит перед тремя мониторами, пьет остывший кофе и лезет туда, куда нормальные люди не лезут даже из любопытства?

У моего профиля больше ста тысяч подписчиков. Это кажется смешным, сто тысяч человек знают, как выглядит мое тело, как я смеюсь, как закатываю глаза, как поправляю волосы, как флиртую в камеру. И самое странное — иногда я от этого реально кайфую. Есть что-то болезненно приятное в том, чтобы сидеть перед камерой и видеть, как люди сходят с ума от самых простых движений, от голоса, взгляда или улыбки. В такие моменты внутри просыпается странное чувство власти. И я не собираюсь врать самому себе — внимание мне нравилось. Нравилось чувствовать себя желанным. Нужным. Интересным хоть кому-то. Особенно после жизни, в которой годами ощущал себя лишним. Я делал это хорошо. Чертовски хорошо. Люди возвращались, платили больше, просили повторить. А я улыбался, кивал и думал про себя: "Еще немного, Джонни. Еще чуть-чуть денег — и ты наконец-то бросишь это все к чертовой матери".

А потом камера выключается — и кайф исчезает за пару минут. Остаётся только липкое чувство усталости и лёгкого отвращения к самому себе. Потому что я знаю — я снова продал кусок себя. Никто не знает, что по ночам я сижу в темноте перед ноутбуком и чувствую себя самым пустым человеком на этой планете. Потому что все это — не настоящее. Настоящее начинается по другую сторону экрана, там, где код, даркнет, чужие базы данных и ощущение, что хотя бы в этом мире меня ценят не за лицо. Там я не картинка и не фантазия для одиноких людей. Не очередной горячий парень из интернета, там я — мозги. И, наверное, именно поэтому я до сих пор не сломался окончательно. Хотя, если честно… иногда мне кажется, что уже поздно. Люди думают, что у Джонни Уорда всё заебись. На самом деле внутри я вымотан до предела. Постоянная усталость, синдром самозванца, глубокое одиночество.