[you are here ▼]
В госпитале ему нужно не так много времени, чтоб понять, что что-то не так. Взгляд, пара реплик, микроскопические отличия в реакциях и жестах. Кит делает вид, что не замечает ничего; Кит ведёт себя, «как обычно».
Это же Том. Его Том. Это пройдёт, исправится, восстановится. Просто нужно время.
Он не задаёт вопросов врачу, не акцентирует ничьё внимание на странностях. Никто, кроме него, не понимает.
Когда Томми съезжает из их дома, ужас растворяет в себе Кита, как кислота.

iv.
Он бесится из-за убакса. Это не похоже на ссору, когда он один — участник сцены. Томми ничего не понимает в происходящем, растерянно следит за ним взглядом, пока Колдер мечется из комнаты в комнату.
Чёртова рубашка точно была в стиралке, когда Кит собирал шмотки по дому перед командировкой. Но в сушилке её нет. Она рассосалась в пространстве где-то между моментом, как он закрывал один стеклянный иллюминатор и немногим позже открывал другой, в соседнем барабане.
Убакса нет, он, кажется, ушёл своими ногами куда-то [в Жёлтое Море, в Красную Пустошь, в Серый Ад, к Стервятникам, в прошлое, в небытие, к отцу]. Кит психует несоразмерно, как будто у него отобрали карабин и выставили с голой жопой на позицию.
У него нет объяснений происходящему.
Ему просто хтонически страшно, что какие-то его вещи отращивают конечности и пропадают. Протёртые до дырок тактические перчатки, футболки, запасная пара шнурков, брелоки и паракордовый браслет, удобная открывашка для пива, которую он цеплял на рюкзак.
Он подозревает Тома; подозревает крыс, бешеных белок, явно поселившихся под крышей дома, енота с опоссумом; барабашек, полтергейстов, серых улыбающихся карликов, мертвенно-белые лучи летающих тарелок (нет).
Когда Томми спрашивает, что происходит, Кит растирает ладонями щёки, смотрит ему в лицо напряженно и сумрачно. Пытается выудить из океана тревожности внятный ответ («Ты увидел драный манжет и выбросил, да?»). Поникает плечами, сдаётся, сливается, потухает, крошится на краях пеплом.
— Я рубашку проебал... — Он тянется к Тому, приобнимает его одной рукой за талию, пока другая висит вдоль тела безжизненно. Бодается ему под ключицу лбом, трётся долго щекой, смазывая о чужое плечо ощущение собственных рук, до жжения растиравших только что кожу.
— Прости...
«...Том выбросил; кто-то выбросил...»
— Прости, мне шуршит что-то... Не знаю, какого хера... Прости.
У него предчувствия.

iii.
Всё меняется где-то в учебке. Кит ещё не понимает, что за «всё». Он даже не сразу понимает, что что-то вообще морфирует в нём, видоизменяется, мутирует. Он не успевает анализировать, осознать — ничего; сразу проваливается в реакции.
Людей слишком много вокруг, слишком шумно, дофига всего везде и сразу; быстро, интенсивно, изматывающе. Кит раз за разом ищет Тома взглядом, постоянно находит его в окружении кого-то. Он запоминает имена, звания, правила (ничего нового, часть знакома ему через Клайва); запоминает, кто рядом с Томми чаще всего.
Мир распахивается вокруг них двоих, расширяется во все стороны от интимности их разговоров друг для друга — до толпы людей, до волны голосов, внимания, интереса, новых дружеских связей и антипатий. И Кит понимает, что теряется в этом многообразии.
Мелкая морось прибивает пыль на полигоне, Колдер бессильно смотрит, как Томми улыбается чьей-то шутке. До него вдруг доходит с нелепым запозданием, почему ему так неуютно — монополия кончилась.
Крохотный белобрюхий червячок прогрызает в нём первый свой лаз, короткий и извилистый. Селится внутри костей черепа — его ещё можно игнорировать; Кит решает делать именно это. Но всё равно метит территорию, не может с собой справиться: прислоняется к Тому плечом, валится рядом с ним на землю после марша, толкает локтем, плечом, бедром.
Когда впервые он устраивает ладонь у Тома между лопаток и считает дистанцию от его плеча, Кит испытывает кратковременное, сладкое облегчение.

ii.
Газон подстрижен коротко. Он стоит в траве босиком, прижимает куцые травинки пальцами ног — зелёные, влажные, сочные. На базе газоны были выгоревшими, почти бесцветными. Страшно пылили. Здесь деревья, брызгалки включаются в сумерках. Клайв играет с системой полива, настраивает таймеры раз в неделю — солнце каждый день уползает за горизонт всё позже. Выходя раз в день на улицу, Кит не отходит далеко от крыльца. Держится за резную балясину крепко, будто, если отпустить — его подхватит волной, понесёт далеко-далеко, и он никогда не найдёт обратной дороги.
В гостиной немного душно, дом пахнет незнакомо — временем, пылью и затхлостью, отсутствием жизни. Пока Линда разбирает коробки в кухне, звенит посудой, Кит прячется под брошенный посреди прихожей обеденный стол, листает страницы альбома.
Мама с отцом в свадебном: белое платье, костюм-двойка с галстуком. Фото цветные, но лица не узнать, там — чужие люди. Он всё ещё помнит отца, но другим. Практически смытым, не похожим на себя-с-фотографии.
У женщины с фатой светлые, кудрявые волосы. У мужчины — усы, аккуратными завитками приподнятые над внешними углами рта. Кит смотрит на них каждый день. Когда Клайв и Линда забрали его из офиса соцслужб, Клайв первым делом объяснял ему, кто он. Показывал эти глянцевые страницы с пёстрыми снимками.
«Вот это твоя мама. А вот это — твой папа. А это — бабушка. И я. Я — твой дядя, Кит».
Он не отдаёт альбом, когда Линда через пару часов пытается его забрать. Прижимает к груди изо всех сил, обхватив руками. Уносит в постель. В ванной они ставят книгу в теснённой обложке раскрытой на умывальник, Линда вспенивает шампунь у него в волосах, пока Кит смотрит — белое платье, чёрный костюм-двойка, фата, галстук.
Он не помнит маму, не помнит ничего из того, что рассказывал о ней отец; не помнит её запаха, голоса, улыбки, её рук. Её заперли в этих цветных картинках за лоснящейся плёнкой. Её, или кого-то, кого все, даже Клайв, принимают за неё. Она смотрит на Кита в ответ и улыбается счастьем. Кит не спрашивает, знает ли Клайв о ней что-нибудь. Его пугает собственный голос.
Когда они переезжают из базы в Аризону, Кит больше не спит с альбомом, тот остаётся в спальне, когда он уходит в душ или почистить зубы, позавтракать, пообедать или отзаниматься положенное время с учебниками и Линдой. Из-под стола в прихожей сквозь распахнутые во двор двери видна группка детей — в основном девочек, с интересом наблюдающих за процессом въезда новых хозяев дома, долго стоявшего пустым.
Томми потом расскажет Киту, что раньше в его спальне жила ведьма. И Кит совсем не испугается.

i.
Их дом плывёт в жёлтом море. Волны колышутся, когда дует ветер, играют пушистыми гребешками, шуршат.
Ночью, когда ветра нет и он не стучит подвешенными к крыше железками, стекляшками и тростинками, дом уходит на глубину, тонет в тишине. Тогда луна поднимается высоко-высоко, а за жёлтым морем пробегает огромный зверь — сияющий дракон, стучащий по земле множеством металлических лап. От его топота звенят стёкла в окнах — тихонько, тише комариного писка. Кит прячется глубже под одеяло, сжимается в комок, задерживая дыхание. Он всегда просыпается, если бежит дракон.
Днем он заходит в море — кисточки играют над головой, пока он идёт. Нужно прямо, прямо, никуда не сворачивая. Он ходил так часто, что протоптал себе дорогу. Кран в ванной тугой, его не открыть; а раковина в кухне завалена посудой так, что до крана вообще не добраться. Колодец на другом краю моря, вода журчит сама, всё время — ничего не надо крутить. Она ледяная и сладкая.
Кит подставляет под струйку кружку. Долго, тщательно моет, прежде чем набрать и выпить. От холода саднит горло. Обратно он идёт медленней, смотрит не под ноги, а на мерцающую поверхность в чашке — старается не расплескать.
Папа до сих пор сидит в кресле, смотрит в окно. Кит меняет кружки на крохотном столике у его правой руки. Во вчерашней воде плавает муха.
Ночью он засыпает у себя. Ветер страшно завывает в трубе, дракон мчится мимо их дома, макает лапы в жёлтое море. Луна прячется в тучах.
Они приходят утром, грохочут в двери так громко, что Кит просыпается. Шарят мертвенно-белыми лучами по комнатам — пятна света разъедают полумрак гостиной, откусывают куски от фотографий на полках, от сложенных у стены пакетов с мусором и стопок разобранных картонных коробок. В пустых клетках ворочаются комки пыли и шерсти. Сквозняком сносит в углах паруса паутины.
Кита никак не могут уговорить выбраться из шкафа. Здоровенный темнокожий Стервятник вытаскивает его, выволакивает вместе с пиджаками, рубашками, брюками и жилетами. И Кит кричит; кричит, пока голос не ломается и звук не исчезает совсем — остаётся один только сип и выдох.
Когда много лет спустя он приезжает домой, в поле дикой пшеницы остаётся один фундамент и южная стена с обвалившейся крышей.

Отредактировано виски танго (Вчера 23:53:01)