— кевин?

первые года два лола просыпается от кошмаров, а оказывается в аду. хуже всего. когда ей снится, что всё это происходит не с ней. хуже всего, когда ей снятся жёлтые наличники её комнаты, черепичная крыша их дома, веснушки у кевина на носу, предвещающие первое теплое весеннее солнце. в самых страшных кошмарах лола живёт жизнь, которой у неё никогда больше не будет: семья туберг заведет черную кошку, поедет на зимние каникулы в аспен, кевин научит её кататься на велосипеде, она закончит школу с сертификатом отличия. хуже всего, когда ей снится жизнь, которая ускользнула от неё тихим шорохом тяжёлых ботинок из-за спины. сразу перед тем, как скрипнуть качелям.

а потом лола просыпается.

— кевин?

вздрагивает, как от удара шокера, задыхается в неравном забеге с собственным сердцем. произносит его имя снова и снова, шарит рукой по простыням, словно сможет нащупать крестообразный шрамик его локтя сразу под своими пальцами. но кевина никогда там нет. и лола вспоминает, что кошмар закончился,

[indent] а вот ад не имеет конца.

в первый раз больно и страшно, во второй раз больно и страшно, в тысячный раз больно и страшно, но учишься не скулить.

— кевин,

хочется добавить: какого черта ты не здесь? хочется выкрикнуть: забери меня. хочется выть: ну пожалуйста.

когда горло забивается членом, когда руки заламываются у лопаток, когда запястья больно стягиваются у изголовья кровати, хочется прохрипеть:

— кевин,

но кошмары заканчиваются, а вот ад не имеет конца.

поэтому лола молчит.

маленькое помещение, как конура, капли крови распускаются на полу, как маковое поле — от опиоидных приходов тошнит чуть чаще, чем хочется спать. рвотные массы застывают где-то в углу, никто не удосуживается здесь за кем-либо убрать. сейчас лола знает, что её заприметили ещё до старых качель: белое платье, рукава-колокольчики, голубые ленты, вплетенные в длинную русую косу. дальше — лишь дело техники, вопрос принципа. сколько стоит усыпить детскую бдительность?

вопрос только количества. всё упирается в принципы. всё стопорится на технике.

лола не признаётся ни о зелёной машине, ни о первом трухлявом доме, ни об отеле. лола ничего не рассказывает про пятнадцать лет в обетованной земле, про её хозяина, про короткостриженных женщин, которые возносили её, словно богиню, пока она не надоела их божуству. что она скажет? последние много лет меня куда только не трахали? лола не признаётся кевину, но больше всего — себе. если натянуть улыбку повыше, может тогда камера, наконец, включится. если заискивающе посмотреть ему в глаза, может операторы уже, наконец, включат прожектора. перед камерой держать лицо просто, перед камерой лола сделает вид, что она именно этого и хотела всю жизнь.

но никто так и не запускает съемку, и лоле приходится возвращаться взглядом к пошарпанным старым качелям.

скрип рождается у переносицы, перетекает к затылку мелким раскатом, пульсирует где-то в ушах. скрип ботинок, тихое гравиевое шуршание, металлический скрип. сажа оседает на задней стенке во рту прямо сейчас.

подожди меня пару минут, только не уходи с качель

маковые кровяные цветы расцветают на грязном полу целым полем. бурые и багряные, засохшие и чужие — лола задыхается от страха, считает: один, два, пять, пятнадцать. затем алые, густые, несомненно её. лола всхлипывает и снова считает: один, два, пять. первый детский скулёж давится резким толчком, детские крики — настырными мужскими укусами.

куда ты пропала с этих качель, люси?

стой, кто такая люси?

здесь только лола.

лола никогда не пропадала, она никогда не уходила с вербовщицей от своего дома, прямо у брата под носом. лолу никогда не насиловали. лолу никогда не выставляли на торги. лолу никогда не обкалывали опиатами. лолу никогда не готовили к коронации, а ещё

от лолы никто никогда не уставал.

с лолой никогда ничего из этого не случалось.

[indent] а люси?

  [indent]  [indent] что случилось с люси туберг, милая?

Отредактировано рисови каш (2026-07-27 14:05:09)