Хороший мальчик.
Рудо - хороший мальчик.
Смычок скользит по струнам. Ручка скользит по бумаге. Чернильная; пером писать сложнее. Он выбирает сложности.
Идеальный почерк, идеальные оценки, идеальная осанка.
Салфетка на коленях. Вилка в левой, нож в правой. Суп в ложку набирают от себя. Здороваясь со взрослыми, поднимайся из кресла. Разбил колено - не плачь, мужчины не плачут.

Рудо читает с табуретки стихи маминым гостям в ярко освещённой гостиной их дома. Играет гостям отца на скрипке в Рождество. Улыбается, улыбается, улыбается. У него приятная, вежливая улыбка. Он говорит "сэр" и "мэм".
Он заносит тачдаун. Он квотербек. Его балл - выше среднего, ему не нужно морочить голову тем, кто даст ему рекомендацию. Его готов принять каждый колледж из тех, куда он подаёт документы после выпуска.
Он равняется на старшего брата, на отца, и деда, и прадеда. Он - часть проклятой династии. Для него на чердаке тоже есть рамка. Фотографии за стеклом на стене в прихожей - на снимках фуражки и форма.
Критерии слишком высоки, требования ещё выше. Рудо справляется.

Он очень хочет быть хорошим. И ещё лучше.
Он хочет быть идеальным.
До абсурда задирает все мыслимые и немыслимые показатели успешности.
"А" - недостаточно. Нужно, чтоб было с плюсом.

После выпуска из офицерской школы ему дают взвод.
По меркам военных он сопляк. Есть парни, у которых в девятнадцать больше боевого опыта, чем у Рудо. У него есть только подготовка (лучшие показатели) и амбиции (пробивающие потолок). На построении у него пять секунд, чтоб понять, нужно ему держать дистанцию или пытаться сойти за своего.
Он выбирает бороться за уважение, а не давить планками. Сделать взвод "своим", сделать всё личным. Справляется.
Он со всем справляется; но всё равно постоянно мерещится, что недостаточно.
А потом в корпус "птички" что-то глухо толкается и горизонт падает вниз.

В салоне что-то тонко, металлически стонет. Ру стонет тоже - сквозь зубы, сквозь слезы, сквозь боль. Забвение никак не возвращается. Удушливо пахнет кровью, топливом, жжёной проводкой и перегретым металлом. Мочой. Ужасом.
В живых их осталось трое из дюжины. Все были по краю борта, который не приложило о землю.
Подбитый вертолёт переломал амбиции, переломал планы, переломал кости, переломал карьеру.

Сидя на ступенях прихожей, глядя на фотографии за идеально натёртыми стеклами, он считает себя проваленным проектом.
Неудачей.
Системным сбоем в программе.
Отец ничего не говорит. Вместо слов поддержки молча сжимает плечо, проходя на своё место за ужином. Брат звонит часто. Пытается убеждать, что это не конец.
Рудо пашет в зале, упирается упрямством в сопротивляющееся тело. Реабилитация занимают долгих тринадцать месяцев, но его всё равно списывают.
В двадцать семь торчать в очереди центра ветеранов, чтоб взять рецепт на гору таблеток - предел его успешности.

Его никто не гонит из дома. Никто не обвиняет, никто не выставляет ему претензий. Ни у кого нет к нему никаких вопросов - это корпус вертолёта не выдержал. Ру - справлялся.
Сам Рудо думает иначе.
Попытки применить себя на гражданке больше напоминают панические рывки прочь из капкана.
Снимок деда смотрит со стены сурово и строго. Ходить мимо него невыносимо.
Он выбирает снимать квартиру подальше от родителей. Находит работу. Ищет смысл в похожих друг на друга днях.
Он справляется.

Он в ужасе.

Он справляется с кошмарами. Справляется с паническими атаками. Справляется с хронической болью. Справляется с мигренями, с послеоперационной болью и с той, что накатывает волнами. С болью от холода; болью, вызванной слишком тяжёлым пакетом продуктов; болью от наклонов и сна в неудобной позе.
Ему нравится коричневый цвет. "Адвил" продают без рецепта.
Он больше не хороший мальчик. У него не получается улыбаться. Он больше не светлый, не ровный, не устойчивый. Нестабильный.
Из стабильного в нём только позвонки, сшитые вместе металлоконструкцией.
Арден собирает его из осколков, как когда-то его собирали хирурги.

Отредактировано шугар (2026-07-27 01:08:10)