Пятнадцать лет, задний двор школы, старший парень протягивает что-то простое и рука тянется сама. Не потому что хотелось умереть или сбежать. Просто любопытно. Просто чтобы быть как все. Чтобы не стоять в стороне, не быть тем, кто смотрит, пока другие живут. А потом это становится чем-то большим, чем просто интерес. Мир перестаёт резать по глазам, в груди перестаёт болеть. Это как выдохнуть, когда ты не знал, что задерживал дыхание. И он делает это снова. И снова. Пока учителя не замечают красных глаз за партой. Пока мать не начинает вглядываться в его лицо слишком пристально. Пока не наступает та ночь, когда она застаёт его в ванной. В руках у неё чашка с остывшим чаем, на лице полное непонимание того, как такое вообще могло случиться с её сыном.

Потом были рехабы. Дорогие, с белыми стенами, как операционные. Терапевты говорили о чувствах, о принятии, о проработке травм. Микки сидел на пластиковом стуле, смотрел на стены и думал: если бы они были другого цвета, дышать было бы легче. Стены не менялись. И дышать всегда было трудно. Он находил это невероятно смешным, что все эти умные люди всерьёз считают, что можно исправить человека с помощью разговоров. Иногда он отпускал шутки и терапевты морщились. Микки считал это маленькой победой.

В девятнадцать его сплавили в Шотландию. Эдинбург. Туман, дождь, старые камни. Родители думали, расстояние вылечит. Он поступил на психологию — чтобы понять, как чинить чужие мозги, а заодно разобраться со своим. Лекции, Фрейд, экзамены. Иногда почти верил, что получается. Почти. Биполярка не спрашивает разрешения. Она просто приходит волной, которая смывает всё к хуям. Пять суток без сна, курсовые за ночь, чувство, что ты бессмертный, что мир игрушка, что законы для слабых. А потом обвал. Две недели в кровати, взгляд в потолок. Экзамены пропущены, комната покинута — его выгнали. Родителям сказал, что взял академ. Они поверили или сделали вид. По правде говоря, похуй.

Позже случается тюрьма. Полгода за то, что в пьяном угаре разбил витрину и орал полицейскому, что он — Джим Моррисон, вернувшийся спасти мир. Сейчас смешно, тогда нет. Тогда он реально верил в своё бессмертие. Полицейский не оценил. Судья тоже. Родители решили, что профилактика не помешает, в тюрьме за ним присмотрят лучше, чем он сам за собой. Мать плакала в трубку. Сестра приходила на свидания и говорила, что он мудак. Микки улыбался и соглашался. Она присылала ему деньги тайком. Он никогда ничего не просил.

Через полгода его выпустили. Не потому что он исправился, а потому что у родителей были деньги и адвокаты. Домой не вернулся — купили квартиру с белыми стенами. Будто боялись, что он забудет рехабы. Микки не забывает.

Может он вообще туда стремится. Иначе как объяснить проебанный мизинец на ноге. На деле всё просто: занял деньги у неправильных людей на мет и не отдал вовремя. Они пришли за ним ночью, а денег всё ещё не было. Взяли то, что всегда при себе. Просто и практично, без лишних сантиментов. Микки лежал на полу, смотрел на свой мизинец: маленький, белый, похожий на улитку, и думал: «Могло быть хуже». Теперь он хромой мудак с девятью пальцами на ногах и чувством юмора, которое спасает его чаще, чем таблетки.

Первое время он просто лежит на полу. Смотрит в потолок и думает: нахуя это все? Нахуя вставать? Нахуя таблетки? Нахуя работа? Потом всё же встаёт. Потому что сестра звонит в восемь утра и спрашивает, жив ли он. Потому что если не встать сегодня, завтра будет сложнее.

Таблетки он глотает сухим горлом. Белые, круглые, безликие. Проглатывает, чувствует, как царапают горло, застревают на мгновение, потом проходят. И наступает та самая ровная пустота, которую он научился называть нормальностью. Иногда забывает принять и чувствует себя почти ебанным богом. А потом снова падает. Две недели лежит на полу, смотрит в потолок и не может пошевелиться.

У него даже появляется работа, не без сторонней помощи, конечно, но все же. Вначале было смешно оказаться среди работников социальной службы. Микки и  социальная службы? Просто ебануться. Но это оказалось не самым дерьмовым опытом в его жизни. Казалось, что помогая другим он помогал и самому себе. Теперь Микки сидит в кругу с парнями, у которых трясутся руки и пустые глаза, смотрит на них и видит себя.